Баканова Людмила Степановна

Интервью провел: Волков Евгений Владимирович

Интервью проведено: 30 октября 2015 г.

Интервью транскрибировано: 6 декабря 2015 г.

 

bakanovaКорреспондент: Представьтесь, пожалуйста, как Вас зовут?

Респондент: Баканова, Людмила Степановна. 

К.: И Вы уроженка Севастополя?

Р.: Уроженка Севастополя, Крымско-Татарской АССР (смеется), на ту пору Севастополь был таким.

К.: И Ваши родители? Вы в какой семье родились? 

Р.: Родители. У меня отец был военнослужащий – старшина первой статьи. 

К.: Он здесь служил?

Р.: Да, здесь служил на флоте. Ну, мама, она … не могу сказать о ней, родилась здесь в семье местных жителей. Собственно, история интересна чем? В эти годы дед, который воспитывал мою маму, потом мой самый любимый дед, самый любимый мужчина у меня на свете был. Он уроженец Севастополя тоже, Андрющенко Михаил Николаевич. И интересно, бабушка, это мать моей мамы, она жила в Питере. Ну, вообще, Ярославль. Она сама из Ярославля, Ярославской губернии. В те времена он обслуживал Питер. Как правило, работать уезжали местные жители. И вот, ее муж был в Ярославе, а она с тремя детками была… Вернее, муж был в Питере, работал мальчиком, а она жила в Ярославле. Муж – на заработках, а она – дома. Вот она выезжает туда, видимо, какая-то необходимость была, она выезжает туда. Недолго они там живут с семьей, трое деток у нее уже, у бабушки, и умирает муж. А дед, Андрющенко, он местный житель, севастопольский. Ну, они были… мещане, считались. И отец у него был краснодеревщик. Как по тем временам, детей где-то шесть – семь человек было в семье или даже семь. Ну, дед окончил училище в Севастополе. Миша [сын Людмилы Степановны – К.] потом покажет его фотографию, интересный такой человек. Влюбляется в бабушку, которая овдовела к тому времени, и со всем этим «колхозом» выезжает в Ярославль. Это где-то годы… была Вторая мировая, да? 

К.: Нет, наверное, Первая. 

Р.: То есть Первая мировая? 

К.: Да. 

Р.: Первая мировая. Ну, воевали не все ж (смеется) люди. Воевала армия, а ополчение… не было, по-моему, если было, то нас, его не касались. Короче, он в Ярославле какое-то время, революция, прочее. И в 23-м году они переезжают к родителям деда сюда. Это уже в семье пятеро детей. Вот, 23-й год. Вот, и, собственно говоря, дед был человек образованный довольно. Воспитывал… моя мама, двое мальчишек – это от предыдущего, приемных детей, тоже фотографию Миша покажет, интересно. Вот, ну, и народ в общем, понимаете, в революцию кто-то из братьев был офицером, были на войне люди, его братья. А он, вот, значит, он по-другому жил. И они, в общем-то, ушли с армией за рубеж. 

К.: С Белой армией? 

Р.: С Белой армией, да. И один из мальчишек, семнадцатилетний Семен, ушел тоже с братьями. А здесь остались его отец, мать и, вот, он со своей семьей, и жили все уже в советское время. И в советское время он работал – преподавал в техническом училище. Сам он имел образование, закончил Севастопольское, как оно называлось, я не знаю, но, короче говоря, по профессии, видимо, был механик и должен был ходить в моря. Но не получилось, да. Я зачем это все рассказываю? Потому что это имеет значение, по-моему, для, вообще, восприятия как… кто такие севастопольцы. Вот, ну, в общем, короче, все это было на моей памяти. Я в 37-м году родилась и вот с тех пор, как стала себя осознавать, дед меня повсюду с собой водил: на Ёлку, на еще куда-то. Родители – родителями, а дед – дедом, вот. Ну, и когда началась война, Вторая мировая война, к этому моменту…

К.: Великая Отечественная. 

Р.: Да, Великая Отечественная. К этому моменту дед работал на военном заводе, 54-й здесь был такой завод. Вот, это военная промышленность. А старший из приемных сыновей работал в мастерских, это тоже военные мастерские, вот. Сами по себе люди, вот это поколение, были очень добросовестные и такие, вот, честные в своей работе. И на ту пору была такая установка. Севастополь – это же военная база. И специалисты были заброни… называлось «бронь наложена», да, на специальность, то есть человек не имел права оставить работу, перейти куда-то и обеспечивал, короче, оборону, работу военных этих самых предприятий, да, оборону города. И они были на своем посту столько, сколько требовалось. Это дядя,  дядюшка, Александр Алексеевич. У него на ту пору была молодая семья, ребенок годовалый. 

К.: Это Ваш дядя? 

Р.: Мой дядя. Это родной по крови мой дядя. Дед не родной, а дядя родной, вот. И работал в этих мастерских 10-20. Он был дизелистом. Катера поврежденные, ну, в общем, с какими-то повреждениями приходили в мастерскую, там ремонтировали их. И вот он один из таких специалистов был «мастер золотые руки», такое имел уже звание. Ну, короче говоря, дед работал на заводе, а этот там. 

К.: А Ваши родители? 

Р.: А родители, мама в это время… я была, сколько там мне было? Сорок первый год. Четыре года. И была маленькая сестренка, которой было два года. Мама тоже на 10-20, в этих мастерских 10-20. Ну, а потом, когда началась война, она с нами была уже, она уже не работала. Я не знаю, почему и как. 

К.: А отец Ваш? 

Р.: А отец – он воевал. Все корабельные эти самые… 

К.: Просто он был рядовым призван в армию, да? 

Р.: Нет, я не могу сказать. Таких подробностей я не знаю. Я знаю, что старшина первой статьи по документам проходит, да, и был на корабле. В памяти моей военные моряки, я на «баранах» сижу, такое знаете было положение? На плечи посадят – «на баранах». Вот, короче говоря, это все закончилось, когда началась война – все пошли воевать. Морские эти самые были переведены в наземные войска, и они обороняли город. Оборона Севастополя – это двести пятьдесят шесть дней. Это передовая. Это война. Бомбы сыплются, падают и прочее. Короче говоря, эти взрослые – на рабочих местах, а мы, в моей памяти есть еще, когда гражданское население привлекалось… Ну как, защищать надо было город? 

К.: Да, да. 

Р.: Привлекалось к работам. И вот мы вместе – бабушка, ее младшая дочь, она только выпустилась, закончила школу с серебряной медалью, собиралась в Бауманское поступать, в училище в Москву. А тут – война. Ну, вот, мы так группировались уже все вместе в семье, да, вот. И что? Выезжали на рытье окопов. И нас брали туда детей. Работали женщины, а мужчины в этом время… каждый был там, те, кто на заводе, на мастерских – на своих рабочих местах. А отец тут в войсках воевал. Ну, в общем, это все, ну как выражалось. Пошли мы с бабушкой на базар чего-нибудь там покупать… Жизнь как? Она идет своим чередом, приспосабливается к условиям, все равно идет. Идем, тут летит самолет, сверху сбрасывает, эти самые, листовочки. Ну, я, как ребенок уже четыре – пять, да … в сорок втором году мне было пять, и оборона закончилась в сорок втором году. 

К.: Да, да. 

Р.: Немцы взяли Севастополь. Летит самолет, а мы с бабушкой идем. Разбитая бочка с такими большими солеными морковками.

- Бабушка, это что?

А бабушка меня за руку – быстрее, быстрее домой.

Ну, в общем, короче говоря, что получилось… 

К.: А этот самолет немецкий? 

Р.: Немецкий. Они облетали город и бомбили, и сбрасывали листовки агитационные, всякое было, вот. Ну, я, как ребенок, отмечала там такое, наиболее яркие моменты: морковка битая валяется… 

К.:  Да, у Вас. Вроде бы нужно покушать, собрать, а тут это все надо бросить и бежать, да? 

Р.: Ну, да. Но у нас такого не было, чтобы там где-то что-то как-то подбирать, еще что-то. Понятно. Короче, у меня свои впечатления. А сами мы, когда вот эти бои за Севастополь… у нас… жили мы на улице Ломоносова, такая… ну, город маленький был, на сто тысяч жителей, поэтому как-то компактно все было. Значит, напротив дома, где жили бабушка и дед, и мы там были вместе, вырыли жители улицы такую землянку, «окоп» называли. Там такая местность неровная, рельеф гористый, вот посредине улицы был такой окоп-землянка, и как только начинался налет, всех хватали, детей маленьких вот те, кто были не заняты на войне, прятались жители в этот окоп. 

К.: Это помогало очень сильно, да? 

Р.: Естественно, мы уцелели поэтому. 

К.: Если бы оставались в домах, то вряд ли, да? 

Р.: Ну, трудно мне сказать об этом, я это не могу сказать. Но люди, которые на нашей улице жили и из соседних улиц, они прибегали. Почему я это рассказываю? Значит, память… в памяти это есть. Там освещение какое-то было, в этой землянке, вот. Все сидели – она длинная была – кто как. Дети. И вот в один из налетов, мама, и мы у входа так были, мама говорит, подружка к ней подошла, она на соседней улице жила… И они собрались убежать. Ну, почему? Понимаете, какие-то там, было нужно, по нужде. Обычно даже все устраивалось тут же. Но молодежь, сами понимаете, тридцать – двадцать девять лет, они старались как-то по-другому себя вести, стеснялись, да. Мама мне говорит, оставляет там, сестра у меня на руках, говорит:

- Молчи, молчи! Мы сейчас придем.

И ушли.

Потом приходит эта ее подружка, а мамы нет. Ну, это самое, она забеспокоилась, уже люди забеспокоились взрослые. Закончился налет, вышли, а мама погибла. Был обстрел, и они под него попали. Попало это, не знаю что там попало, наверное, снаряд какой или еще чего. Во всяком случае, в нашем дворе мама погибла. Вот, этот, как Вам сказать, это было уже июнь сорок второго года. Вот. И еще не успели захоронить, во дворе как она лежала, вот время, так такой дворик, калитка, и продолговатый такой небольшой проход, дальше было строение… Значит, я нахожусь рядом с мамой, одна, а открывается калитка и заходит отец и еще два с ним парня. Но у отца ранена нога, ранен в ногу. Он зашел, ну и сами можете себе представить… 

К.: Какое его состояние было. 

Р.: Да. Причем двое детей еще, я и младшая сестра. Он пошел пообщался там со взрослыми, а потом попрощался со мной, ну побыли там как, и ушел. Все. С тех пор больше отца не видела. Он пропал без вести, отец. 

К.: Ну, это было под Севастополем или Вы не знаете? 

Р.: Это Севастополь. 

К.: То есть он под Севастополем пропал без вести? 

Р.: Нет, они, видимо, понимаете, в это время уже немцы, это сорок второй год, да? 

К.: Да, да. 

Р.: Немцы уже в городе почти были, вот. И поэтому они, видимо, отступали и оборонялись, и войска… Мы жили… Вы стадион «Чайку» знаете, наверное, да? Вот, где… 

К.: Где Малахов курган? 

Р.: Нет, нет, нет. Это в центре города. 

К.: А, нет. 

Р.: Не знаете. А вы где остановились? 

К.: Я – на Пожарова. 

Р.: Ну, Вы проезжаете через Площадь Восставших. 

К.: Да, да. 

Р.: Вот, это стадион «Чайка». 

К.: Да. 

Р.: Там рядом торговой такой центр. А мы жили несколько ниже, улица Ломоносова, вот. Здесь был… когда идет троллейбус в город, вы проезжаете с Пожарова, мимо стадиона, это вот, там был мост. «Херсонесский» назывался мост. И вот армия отступала. Шли на…, этот самый, на маяк. Херсонесский маяк. 35-я батарея. Она там расположена, именно на этом маяке. И в конечном итоге, значит, эта армия наша там собралась, уже остатки разбитой армии. А отступали, они ж проходили здесь мимо, как раз мы недалеко жили. Поэтому отец и забегал с ребятами со своими. Там два парня еще были с ним, военные. Видимо, так. Я так предполагаю, естественно. И вот они дальше по этим…, ну, дороги, коммуникации такие, это вот Пожарова, это была окраина города на то время. Там, когда мы уже вернулись в Севастополь, уже в более взрослом состоянии, я помню это дело, кладбище – это была граница, в принципе, города, а дальше уже постройки какие-то. Вкрапления какие-то. «Грушевка» там поселочек назывался. Ну, короче говоря, видимо, армия отступала, и туда шли на Херсонес, где 35-я батарея стояла, Херсонесский маяк, аэродром. 

К.: Ну, и там, да, кто-то выжил, кто-то нет, кто-то попал в плен. 

Р.: Там было страшное дело. Все остатки, ну по тем данным, которые сегодня говорят, сто пятьдесят тысяч военных было там. А потом позже уже, когда я работала в воинской части, электросетях, там были участники обороны Севастополя, ну народ, который все знал. Вот, и Гладилин некий, Сергей Алексеевич, он рассказывал, он был тоже там. 

К.: Гладилин? 

Р.: Гладилин, Сергей Алексеевич. Он умер уже давно. Говорит, что это было что-то страшное. Подходил корабль военный. Они перевозили, старались забрать людей, раненных вывезти, в общем, все остальное. Корабль загружался, там были и женщины и дети, все, кто ушел туда, на маяк. Они пытались выбраться отсюда. Подходил военный крейсер, забирали кого могли и остальных, а всех забрать не могли. Крейсер отходит, а люди за ним вплавь. Кто за что успеет ухватиться, за канат какой-то, еще за что-то. Вот Гладилин, он сумел выбраться. В море там его уже подобрали. Один корабль. Ведь могут и потопить, да. Ну, в общем, короче, он спасся таким образом. Он рассказывал об этом. Но спасти…, всех забрать не могли. И те, кто остались, это можете на 35-ю батарею в музей пойти и увидите весь этот кошмар, что это такое. Ну, короче говоря, мы остались здесь со своими близкими людьми. Дед, бабушка, мамы уже не было. И пришли немцы. Вот какое-то время такое затишье было. Я именно свои ощущения передаю. Вот какая-то такая тишина, то же все была война. 

К.: Необычно как-то, да? 

Р.: Страшная война тут была. Просто, дети к этому иначе относятся. Для детей это (смеется) игра. Они, это самое,… не проблема. Ну, короче, пришли немцы. Они стали расселяться. Вот улица у нас Ломоносова – Перелешинская улица, у нас угловой дом, и наша ближайшая тут калиточка. Эти немцы располагаются там как хозяева. Ходят,… лето – жарко, разденется по пояс, там, сидит напротив. Ну, короче говоря, это, вот такие заметки, личные впечатления. А потом они начали наводить порядок. Город был разбит в руины. Отдельные дома – где-то, что-то уцелело. А, в общем, это все была сплошная свалка. И вот они начали наводить порядок. Стали собирать население. Короче, пришли, я не знаю каким образом, но, значит, нужно было явиться деду, и мужчины с нашей улицы там еще были у нас, и немецкие фамилии были Герштейны, Ромашовы. Но, короче говоря, надо было явиться на площадь Нахимова на работу. Дед собирается, а я – с ним (смеется). Я с ним всюду ходила и говорю…, ну, короче говоря, я с ним иду на площадь Нахимова. А от нас на площадь Нахимова пройти, это на Большую Морскую выходить, там Нахимова проспект, да, и где музей… Где у нас Аквариум, знаете, да, на Приморском бульваре? 

К.: Аквариум? Да. Да, знаю. 

Р.: Знаете? А на ту пору, вот, этот сейчас Дворец пионеров, он назывался… А на ту пору был Институт имени Сеченова, есть от Луначарского театра следующее крупное здание такое многоэтажное, да. Я не знаю, что сейчас там. Но, все равно, по-моему, как Пионерский дворец он и работает. 

К.: Да. 

Р.: Называется по-другому. Как называется, не знаю сейчас. Вот, дальше идет такой сквер и этот самый Аквариум, да. А на ту пору, когда мы с дедом шли, там было немножко по-другому устроено. Пройдешь это здание – Пионерский дворец, и идет узкая такая аллейка. Вот, и деревья растут, этот лог серебристый, знаете такое растение? Ну, мы называем еще «маслин», у нас так называют. Сидит немец. Кушает. Музыка. А мы с дедом идем мимо. Ну, мы пришли на площадь Нахимова. Всех, там были мужчины только, я один ребенок была, и все получили…,  конвой сразу немецкий приставили. И начали выполнять задание, там убирать. Работали целый день. 

К.: Улицы убирать? 

Р.: Да. Площадь. Вот – Графская пристань… 

К.: А памятник Ленину вы помните, стоял там на этой площади? 

Р.: Я не знаю, кто там стоял. Наверное, Нахимова не было, Ленин был. Потому что после войны помню. А на ту пору мне было все равно, кто там стоит. Там главное – полированные вот эти…, оформление – гранит полированный. Вот это было интересно. На этот гранит берешь и съезжаешь. Это было такое интересное занятие. Ну, короче, я там была целый день.  Бегала и на Графскую пристань и тут. А Графская пристань и клуб КЧФ [Краснознаменного Черноморского флота – К.], спортивный клуб, и дальше идет…, штаб был флотский. И там стоит, этот самый, немец, охраняет вход, тоже конвой. Ну, вернее, как охрана. И наблюдает, что я там, видно, бегаю и домой деда звала все, он меня подзывает. Я так подхожу (смеется) – конфеты. Я, видно, плакала или что, не могу сказать. Железная банка, он там конфетки бросит. 

К.: Немец-охранник, да? 

Р.: Охранник, который..., он охраняет не эту группу работающих, а охранял вход в этот самый… 

К.: В штаб. 

Р.: На территории спорт-клуба там. Вот, он меня, значит, подманивает. А я с опаской подхожу (смеется). Он в жестяной этой банке, знаете, как было у нас варенье или повидло в жестяных банках продавалось, вот такая банка у него откуда-то, и он туда бросил конфетки и угощает меня. Ну, конфетки, конфетками, тут кончился рабочий день и всех построили и повели. Повели, как вот, Приморский бульвар, знаете, да? 

К.: Да. 

Р.: И напротив него – Матросский бульвар. Там по лестнице нужно подниматься. Вот, и они нас повели туда, памятник Казарскому там… Они повели всех. А мы идем, ну, по два человека. Мы… Я с дедом в конце. Вот мы  поднялись к этому памятнику Казарскому, а там вправо такая дорожка есть. Куда она ведет, там…, ну, в общем, рельеф гористый. А мы жили на той улице немножко выше, на Воронина, это квартира родителей была. Ну, короче, немец конвоирный, впереди там вооруженный немец и сзади за нами. И вот мы подходим к этой дорожке, и он нам… вык-вык-вык, выталкивает деда и меня на эту дорожку (смеется), вот. И так мы с дедом спаслись. 

К.: А остальные? 

Р.: А те остальные не вернулись домой. Так что, вот такой интересный момент. И дальше... 

К.: А вот скажите, были люди, которые сотрудничали с немцами в этот период? Может быть, кто-то Вам говорил или вообще этого нет в памяти? 

Р.: Это в памяти такого нет. Те, кто были рядом, ну было такое напряжение, понимаете. А сотрудничать люди…, по-моему, таких не было. 

К.: В полиции, комендатуре? 

Р.: Нет, это не в моем сознании (смеется), я слишком мала была. 

К.: Ну, в основном распоряжались немцы, да? 

Р.: Ну, тут они сразу установили порядок, видимо, какой-то, потому что после этих работ стали говорить, ну это я уже понимала… В Германию людей забирали. Отправляли молодежь. 

К.: На работу. 

Р.: На работу. Вот, Татьяна Герштейн попадает в Германию. Потом позже она уже… Интересно получилось, она там вышла замуж за русского. Как-то я фамилию не помню, Володя такой был. Вот он после работал водителем, они когда вернулись уже из плена германского. А так, они молодежь были. Она была ровесницей моей тети. Они закончили школу только и вот, эта война. Дальше они попадают в Германию. Она в концлагере была где-то там на работах, не знаю я подробности, и уже приехала с мужем. А потом так получилось, что мы тут квартиру получили, а они в соседнем доме жили какое-то время. 

К.: Ну, ясно. А вот Ваша жизнь дальнейшая до окончания войны? 

Р.: До окончания войны… Вот, они начали сортировать, кого – куда, немцы. Порядок они установили. Всех брали на учет, вот. И мы пошли с дедом, дед нас собрал, потому что было все равно погибать где (смеется). И пошли мы к коменданту немецкому. Но это было, видимо, понимаете, здесь еще такого строгого режима, видимо, не было еще такого. «СС» здесь, наверное, не было, потому что мы свободно прошли. Это, знаете где, на Ленина. Вот, если…, библиотеку Толстого, знаете? 

К.: Да. 

Р.: А это чуть ниже, в этом же квартальчике, и дальше вот поворачивает к вокзалу, тут угловое такое здание. 

К.: Это была комендатура? 

Р.: Да, на ту пору это была комендатура, а уже в наше время, я работала там, Севастопольское отделение морской инженерной службы было в этом же здании. На с свободно пропустили. Там были дед, бабушка, я, нас двое – сестричка и тетя, я не помню, по-моему, она была. Мы вошли в такой большой кабинет, ну там здание такое, вернее, оно сохранилось еще с дореволюционных времен. Пришли в эту комнату. Там собака такая громадная и за столом сидел этот комендант. Мы стояли, ну говорил дед. Что он там говорил, понятия не имею, но у нас после этого визита отметки появились на наших документах. Миша [сын Людмилы Степановны – К.] Вам говорил, да? 

К.: Да. Документы, удостоверяющие личность. 

Р.: Да, да. Это, видимо, все дед, человек был грамотный, образованный, он понимал эти вещи все. Я думаю, что он такой интеллигентный был человек, достаточный… 

К.: Но он немецкий не знал? 

Р.: Я думаю, что знал (смеется). Я думаю, что он был настолько просвещенным человеком. Потом это образование он еще получал российское, оно было на уровне, тем более, если собирался ходить за рубеж, вот. Так что, короче, мы получили вот эти отметки какие-то и потом нас… Явились на железнодорожный вокзал в какое-то там время, когда было назначено и нас повезли на север Крыма, на северо-запад, Раздольненский район, сейчас этой  деревни…  Икшаикский район, деревня Сырты-скирт, этот татарское название. Вот, и мы там были. Это такая была деревушка как-то… дороги, коммуникации все они как-то были мимо, а мы, вот, где-то там. 

К.: И там Вы прожили до конца войны, да? 

Р.: Да, до конца войны, до освобождения Севастополя. 

К.: И когда вернулись? 

Р.: А вернулись, вот, вдруг… но жили там как… Вот интересный тоже момент, румыны тут в Крыму располагались, румынские части. И вот «сарафанное радио»… Они делают набеги на села, им чего надо, молодежь, развлекаются. Ищут девчонок, да, пограбить, повеселиться. И вот, как только где-то там намечается такое мероприятие, сразу все знают. Девчонки все убегают, прячутся. Ну, сами понимаете, да? 

К.: Да. 

Р.: И вот так наша Нина. Мы… 

К.: А эта Нина? 

Р.: Это моя тетя, которая школу только закончила, было семнадцать – восемнадцать вот так, в ту пору. 

К.: Это когда Вы жили в этой деревне?

Р.: Да, но жили в Севастополе и нас всех перевезли туда. 

К.: Вы об этом рассказываете? 

Р.: Я об этом рассказываю, о семье, да. Вот, ну, поселили нас, ну как, то, что свободно где-то. Какой там был большой сарай и маленькая комнатка. Мы там находились, вот. Дед чего-то возил, какие-то куда-то. Ну, был староста в селе, дед Ананий, и полицейский был один. Остальные жили как, ну как, занимались своими делами. 

К.: Полицейский из местных? 

Р.: Сельский, Бык, да. Короче говоря, я из окошка так выглядываю: идут пять этих самых, румыны ведут нашу Нину, вооруженные ребята. Как она их сюда привела, не знаю. Где они ее нашли, не знаю. Дед с ними тоже долго разговаривал. В этой комнатушке собрались все они, пришли. Позвал – сели, говорил. Закончилось чем, говорит, хорошо, он их убеждал, убеждал, что нельзя так себя вести и так далее. Закончилось тем, что он говорит, берите что хотите и уходите. В общем, румыны все позабирали, что им нравилось и ушли в конечном итоге (смеется). 

К.: Из вещей, из вещей все позабирали? 

Р.: Живность там какая-то была. Это ж 42-й год до 44-го, за два года какое-то хозяйство люди разводят, да. Кто на что способен. Выращивали там что-то, ну сами, на самообеспечении. 

К.: Ну, вот, все-таки, все-таки вернемся к Севастополю, когда вы вернулись. 

Р.: И вот начинается освобождение. Уже борьба идет за Крым. Мы слышим все это и видим движение. Вот, просматривается дорога, там я не знаю, какая дорога, это район Раздольненский, это где-то там, в сторону Сак, наверное, короче, там море дальше. И видно движение войск. Все уже понимают, что начинается освобождение Крыма. Стрельба и так далее. Потом побежали солдаты через наше село. 

К.: Немецкие? 

Р.: Нет, наши, советские. 

К.: А советские. 

Р.: Так, девочка, водички дай. Я принесла водички. А они все бедные, это ж лето, жара. Ну, май месяц. 

К.: Да, но уже жарко. 

Р.: Уже жарко. Короче говоря, бежали первые. Поехали дальше эти, уже хозяйственные всякие части, это солдатская кухня… В селе – праздник: детей всех кормят, взрослых кормят. Короче говоря, освободили наше село, и передовые части дальше побежали. И вот народ весь следит. Ну, сражение идет, орудия бьют, и каждый соображает, говорят: «Это бой идет за Севастополь». И когда Севастополь уже освободили, мы сразу собрались и пошли в Севастополь. У нас уже была корова какая-то. 

К.: Вы прям пешком? 

Р.: Да, с коровой шли пешком. А дети, вот, мы и кто-то из взрослых, даже не могу сказать, кто…  подвозили, на чем можно было подъехать. Где – пешком, где – подъехать. Воинские части тоже сообщались как-то там, да. Короче говоря, они помогали всем, нам. Пришли в Севастополь, и найти невозможно, где же твой дом, так все разворочено. 

К.: То есть, еще больше при освобождении еще много, да, было разрушено? 

Р.: Вы знаете, фотографий таких, наверное, не сохранилось, были где-то. Все было разбито. Ну, представьте себе, двести пятьдесят шесть дней, или там, да, двести пятьдесят считается, бить орудиями по городу. 

К.: Да, но это когда Вы уходили из Севастополя. А потом освобождали… 

Р.: Да, и пришли опять это же разрушение еще, конечно. 

К.: То есть у Вас полностью… Ваш дом был разрушен. 

Р.: Ну, вот, смотрите, нет. Тут вот такая еще история интересная. Дядюшка и дед, они ж оставались до последнего на работе. И когда уже все, затишье, делать больше нечего. Уходи или сиди. Уже начальника у тебя нет. И вот дядюшка шел, уже нужно было идти домой, он пошел мимо нашей квартиры. Там квартира горит. Он посмотрел, ну что сумел через окно, там окно разбило… Воронина. 

К.: Это все в 44-м году? 

Р.: Это в 42-м. Вытащил, это самое, чемодан, в который мама старые вещи сложила, чтобы куда-то унести. Вот он взял, это все наше имущество было. Остальное все сгорело. Никаких документов, ничего. Только то, что было, свидетельство о рождении, вот это осталось. А остального ничего не осталось, вот. Так что мы даже не знаем, когда родился отец, где родился, кто он был такой. 

К.: То есть получается, вот эти основные разрушения Севастополя были во время обороны? 

Р.: Во время и наступления, и обороны. Это все был кромешный ад. 

К.: Ну, и когда приехали? 

Р.: А вот когда мы сюда уже пришли, пошли в школу. То, что было, как народ выживал. Народ был весь такой, понимаете, все родные были люди. Они… Мы хотели так, значит, где стадион вот этот «Чайка», да, рынок сегодня. На Площади восставших. А сюда ближе к центру, там школа пятая была. И на то время там был госпиталь военный. Это 44-й год, вот. А мне уже семь лет, мне нужно идти в школу. И собирали всех детей разного возраста, потому что немцы… Были тоже тут немецкие школы, понаслышке я знаю, да, от тех, с кем мы потом учились. Были немецкие школы, они ходили в эти школы, а потом, когда освободили Севастополь, начали организовывать наши школы. Где кладбище, там была школа, в которую я ходила и ходили… ну, по районам так были, на Корабельной там была школа шестая, у нас была девятнадцатая школа, вот. Ну, и как, пришли… (смеется) Мы сами себя обшивали. Одевали там… Галоши там уцелели, сейчас никто не знает, что это такое. Уцелели галоши на каблуках, вот они шили себе бурки. Обувь называлась «бурки», это типа валенок таких, да, только сшитых. Это все мы делали сами из обрывков, из этих самых всяких. И таким образом, потихоньку потом организовывалось здесь жизнь. Жители участвовали в чем? Расчищали это все, восстанавливали, и вот так… Потом появилась школа, где был госпиталь. Открылась школа пятая. Она впоследствии работала, вот и Миша [сын Людмилы Степановны – К.] в ней учился, и я там училась, вот. И как мы ходили в школу? Обрывки всякие там бумаги, на которой что-то можно было писать. Мы ходили в школу со своими там всякими штучками. Ну, например, на цементном полу. Сохранился подвал и первый этаж, на котором можно было что-то делать. Вот мы так  ходили в школу. Писали там на всяких обрывках бумажных и, в конечном итоге, все это потихонечку наладилось, наладилось как-то. Открылся первый кинотеатр в подвале, на Ленина. Нам показывали кинофильмы. 

К.: А помните какие? 

Р.: «Иван Грозный», такой фильм, помню, впечатляющий был. Целиковская (смеется) там играла жену Ивана Грозного, последнюю. Ну, это все были такие мероприятия бесплатные. Потом какие-то подарки нам раздавали. В школе кормили нас, детей, всех. Причем это бесплатно было. 

К.: А вы не помните, может быть, это взрослые говорили, вот сразу после освобождения Севастополя здесь некоторых местных жителей не высылали куда-либо власти советские? Или не было таких разговоров, и Вы не помните? 

Р.: Вы знаете, нет. Этого я не скажу. Я знаю, что, вот, дядюшка мой, вот этот дядя, о котором я рассказывала, работал в мастерских 10-20, вот он остался тут. Ну, семья, маленький ребенок и жена. И он жил, он восстановил там что-то для жилья на той улице Ломоносова. И сам он мастеровой такой человек, они промышляли чем? Он, видимо, никуда не высовывался. Разговоров об этом не было. Люди, они в то время были такие, не любили говорить. Почему я не знаю о своем отце ничего. Никто ничего не говорил, понимаете. Был, видимо, такой вот режим и вот это вот все людей как-то делало очень бдительными, наверно. Опасались, наверно. Он что делал? Он делал расчески, делал такие вот, всякое, что пользовалось спросом, иголочки, женщины… 

К.: Это кустарная мастерская у него была? 

Р.: Да, это там во дворе он у себя сделал станочек. Женщины, мужчины занимались, вот те, кто уцелел, и прятались как-то, которых не вычислили, понимаете. Промышляли, вот такими какими-то, ну, что ли… Ну, таким способом приспосабливались, а женщины ходили обменивали это на продукты по сельским этим местам. И таким образом, они два года провели. Кто-то, были там… Николаенко, такая была, подружка моей тети. Они уехали воевать на восток с Японией, на Халхин-Голе дядя там же воевал, это муж моей тети. Ну, короче говоря, кто-то как-то участвовал, видимо, в этой подпольной какой-то деятельности. Вот про Николаенко знаю, что они участвовали как-то. А в основном больше не было таких связей. Это уже позже, в 51-м году, я пошла учиться в техникум, Севастопольский судостроительный, вот. И там уже мы сами, нас сажали… Техникум был уже построен к этому времени. И заводы здесь работали уже Севморзавод, 13-й завод, это морские зоводы, ремонт кораблей, техники военной, вот. Короче говоря, город потихоньку восстанавливался. Как с кем там поступали, не знаю, но впоследствии, когда я закончила техникум, пошла на работу, люди, которые тут бывали, молодежь…  Оставался тут Золкин, например, 30-го года рождения, четырнадцать лет, он рассказывал: «Нас на работу немцы… заставляли работать, но четко вот так вот по-немецки: перерыв – вовремя, начало работы – вовремя, конец работы – вовремя». Если что-нибудь украл или нарушил дисциплину, то они их очень сильно наказывали. Молодежь, вот такого возраста. А дальше уже о военной, так скажем, больше у меня ничего такого не сохранилось. Но что нужно сказать, какое впечатление, что мы все были свои как-то, ходили на работы, восстанавливали кинотеатр «Победа». 

К.: Это уже после войны? 

Р.: Это после войны. Это уже 50-й, 51-й годы. Вот у нас первый троллейбус пошел. Праздник был, как всех перекатали, ну бесплатный проезд, по городу, по кольцу. Кинотеатр открылся первый в 52-м году. 

К.: А какие праздники, может быть, помните после войны, как они проходили здесь, в Севастополе? 

Р.: Вот, День Победы, в День Победы был здесь, конечно, колоссальный праздник. Это 45-й год. Там сколько мне уже было? Восемь лет. Мы с дядей ходили. Салют был. Гулянье такое было. В общем, у меня впечатлений, возраст не тот (смеется), чтобы были впечатления.  Народу полным-полно, все такие родные,  все радовались, вот. А в более позднее время, я могу сказать, что у нас в Севастополь, именно чем он отличается. Этот город, во-первых, военный. И собственно, бытие определяет сознание. Вот, эта вот дисциплина, это то, что … военная дисциплина, да, то, что было, ну, в прошлом, военные, вот эти все, война с Турцией, вот этот дух, верность такая, преданность. Ну, вот, почему мы ушли в Россию? Потому что мы себя по-другому не воспринимаем. Это именно воспитанное, вот, поколение такое. Если даже было, то, что я рассказывала перед этим, все вот эти события, они не вызывали у людей озлобленности, а именно, вот, какое-то чувство единения. Мы все были в этом «котле» и мы оставались самими собой, верными тому, что… то есть руки вверх не поднимали и не бежали. 

К.: Ясно. 

Р.: Понимаете, вот, так это можно, конечно, и по-другому сказать. Но даже было и такое на моей памяти еще. Этот стадион сам, когда немцы пришли, они тут… рядом же жили караимы, татары, все жили нормально, никаких не было противоречий. Люди дружили, ну, как обычно. 

К.: До войны. 

Р.: До войны, да. И в это время, когда немцы пришли, и они евреев и еще кого-то там согнали на стадион. А мы-то жили недалеко, и дети бегали туда посмотреть. Все сидели полный-полный стадион. Что там было я не знаю. Короче говоря, потом пришли немцы вооруженные и дали команду уходить. Они все пошли, люди. Кто они были, на что они надеялись, не знаю. Но когда они уходили, то мы, дети, рылись там в этом песке, находили камешки. То есть они пришли зачем-то, их, наверно, … немцы дали им команду собраться потом и чего-то обещали. Люди пришли с чем-то, а потом, когда поняли, они стали бросать, зарывать что-то… 

К.: А их увели куда-то… 

Р.: А их увели с концами. Куда они потом делись, я сказать не могу. Даже память…  неинтересно. А вот, когда на работу пришла, уже начала работать, тут уже было как, я пришла в воинскую часть, там были еще мичмана, только организовывалось это предприятие электрических сетей, военных. Гражданские – сами по себе, а военные – это уже, значит, сети были другие. Ну, тут всякие были береговые заводы и заводы, и воинские части, и все, что хотите. Оно и сегодня еще существует. Ну, и вот таким образом, мы восстановили Севастополь.  Он был закрытый город, это было все по-другому, не так, как сейчас, а потом, когда город открыли, тут появилось много другого народу. 

К.: А это когда? 

Р.: Это времена Хрущева были, времена Хрущева. 

К.: А вот, на Ваш взгляд, самый лучший период после войны в развитии Севастополя? Ну, с точки зрения благоустройства, лучшей жизни для жителей. 

Р.: Так было сразу после войны, где-то в 50-е годы, ну вот когда троллейбус пошел, там еще что-то. Была Сталинская программа восстановления города. Город имел название «герой», да, «город-герой». И специальная программа была по восстановлению, потому что, тут камня на камне, в общем-то, не было.  И сюда приехали, ну, был набор специальный объявлен, видимо, так. Приехало много молодежи строить Севастополь. И вот Загородная балка, где цирк, Вы там видели, да, стоит, на Пожарова, там такое – спортивный комплекс, да.  Вы проезжаете мимо, если в город едете, то справа. Там остатки цирка еще, да. 

К.: Да, да. 

Р.: Вот там был целый городок, поселок, бараки построили. Это были люди восстанавливать Севастополь. Был разработан план. Вся эта центральная часть – это именно по Сталинской программе было сделано. А, ну, вот, например, девочка, с которой я училась в техникуме, ее мать работала инкассатором и приходила… ну, там тоже было две девчонки, отца тоже они на войне потеряли. А в это время строилось здание милиции, вот где кинотеатр «Украина», на Ленина. Там здание такое «Детский мир» и еще что-то. 

К.: С колоннами, да. 

Р.: А там это здание КГБ было, и милиции и КГБ. И вот она привозила туда деньги, инкассатором была, работала с деньгами. Т она говорила: «Что там строится! Там строились подземелья, ну «сизо» сегодня называется, и еще специальные служебные помещения, вот. Вот такое было впечатление. Но, понимаете как, тут город военный, и поэтому сказать там, когда появились… Например, когда Хрущев передал Крым Украине, сразу здесь начали появляться украинские вывески, еще что-то. Это было удивительно и вызывало протест. Долго это не длилось тут в Севастополе. Какое-то короткое время и потом эти вывески поснимали, заменили, несмотря на распоряжение сверху, поэтому…  И потом, Советский Союз – это Советский Союз. Кто, допустим, знал, что Украина будет такой, как она сегодня. Мы же все рядом жили, одно дело делали. Никто никому ничего не собирался предъявлять претензии. А вот потом, когда уже Советский Союз кончился, вот уже мы и почувствовали, что потеряли очень много. Вот этот Кучма, вот этот вот, очень хорошо высказывался: «Да что, - говорит, - Вам этот Севастополь. Вы забудьте про него и ничего с ним не делайте, он скоро превратиться в Украину». Вот, дети ходили в школу, уже в украинское время, вот у нас-то нет, Миша [сын Людмилы Степановны – К.] не женат, нет у нас по этой линии. А у сестры внучка приходит:

- Катя,  - начинаешь спрашивать ее, - как Вы там, как у тебя в школе дела, как что?

Начинаешь ей что-нибудь такое сделаешь. Она:

- Я казачка!

- Какая ты казачка?

- Я украинка!

Катя по-русски говорить не умеет, писать не умеет, понимаете. И вот, чтобы это переломить мы начали ее (смеется) воспитывать. Ну, в конце концов, это ушло, понимаете. А так, вот, учат украинский язык. Что за язык, скажите? Там нет никаких правил, ничего нет. 

К.: А вот знаете, у меня есть еще несколько вопросов, связанных, например, с памятью о вообще Севастополе и его истории. Вот, на Ваш взгляд, Вы бы здесь самый лучший памятник или несколько памятников, которые Вам наиболее близки, Вы считаете это очень профессионально, очень сделано так качественно, и это действительно память, можете какой-то памятник такой назвать? 

Р.: Понимаете, все, что связано с прошлой войной, не последней, а вот Крымско-турецкой, это чувство патриотизма… 

К.: Первая оборона. 

Р.: Первая оборона, да. Чувство патриотизма, вообще, той преданности самим себе. Льва Толстого почитайте, эти вещи все, они очень хорошо переданы. И это для нас самое главное, потому что все остальное оно как-то… Ну, Вторая мировая война, Отечественная война, тут уже другое немножко. Это тоже у нас в памяти. А так исторические вот эти все… У нас из этих времен только бы я сказала 35-я батарея, это заслуга Чалого. 

К.: О Великой Отечественной войне? 

Р.: Да, да. Это самый такой вот впечатляющий памятник. И я считаю, просто подвиг сделал Чалый. Во-первых, он это все за свои средства соорудил. 

К.: Это, вот, относительно недавно? 

Р.: Да. Потом, когда мы были уже на Украине, когда стало понятно, что мы – расходный материал, русский язык – это вообще не язык, вот. Ну, государственная политика такая. Ясно, кто такие президенты вот эти вот все. 

К.: Ну, а вот, если вернуться в советский период, ведь выходили и книги об истории Севастополя, выходили фильмы, да, Вы, наверно, видели? У Вас какая была реакция? Может быть, на Ваш взгляд, что-то было там неправдой, что-то, так сказать, лакировано? Может быть, у Вас какое отношение? 

Р.: Вы знаете,… Понимаете, Женя, в связи с тем, что я рассказывала о семье деда, его младший брат, он начал искать, не знаю как все остальные, как они рассеялись и куда они делись, вот. А младший брат, он начал искать связь, то есть ему, видимо, домой хотелось. И вот, в это время, какие это годы были? Ну, 70-е. 

К.: А он жил за границей? 

Р.: А он жил за границей. Он семнадцатилетним мальчишкой ушел туда, да, вот. И появилось первое  письмо, которое мне попалось, да. Ну, Миша [сын Людмилы Степановны – К.]может его показать потом, потому что я это сохранила, и он на компьютер это перенес, Вам покажет, просто для интереса. Такое самое нормальное человеческое письмо. Человек интересуется:

- Как Вы живете? Может нужно помочь.

Описывает свою судьбу. А у него там, ну, он работал на каком-то… женское белье шил. 

К.: А в какой стране? 

Р.: В Германии. 

К.: В Германии? 

Р.: Да, и жил в Париже какое-то время. Там у него была семья. Вот то, что он описывал. У него была семья. У него был сын. Сын в девятнадцать лет покончил с собой, вот. Потом он переезжает в Германию. Вдруг так, насколько я понимаю из этой переписки. Он переезжает в Германию, устраивается снова там, какая-то у него там личная жизнь. И он ищет связи, ему интересно, как кто тут жив, просто по-человечески. У него в этих письмах, и вообще, по тому, как удалось контактировать, чисто переписка, у него нет намерений каких-то, провоцировать там что-то, кого-то куда-то, заниматься какой-то там деятельностью, такой подрывной или еще какой-то. У него нормальное человеческое желание побывать дома, может быть. А время другое, поэтому еще Советский Союз. И вот становится это известно на работе. Я работаю на предприятии, я на предприятии отработала сорок лет, чисто, в электросетях, вот. В общем-то я закончила… пришла туда электромонтером с дипломом техника и уволилась уже начальником производства, это мне уже было шестьдесят лет, я закончила свою деятельность трудовую, вот. Общаемся и …, а отдел кадров (смеется) – это, как правило, кто? Это шпионы, информаторы, да. И я, видимо, говорила об этом с человеком, не подозревая ничего. А потом приходит такой Обласов, офицер из ОБХС, приходит заниматься, начинает провокации всякие устраивать. Ну, и пришел офицер, господи, у нас военная часть, офицеры тоже. Значит, прошел так туда-сюда. Потом меня вызывает и начинает беседу по поводу зарубежных связей. В общем, он и говорит – не говорит открыто и… вот так вот, прощупывает как бы, кто ты такой. Ну, в общем, я это дело поняла, его провокации. Ему сказала, что:

- Знаете, что…

Вот сотрудничать с ним.

- Знаете что, не надо меня провоцировать. Сотрудничать я ни с кем не собираюсь и ничего не собираюсь делать, и оставьте меня в покое. А в то время я уже вышла замуж. У меня муж второй был, это не Мишин отец, второй муж. Он был офицер, суворовец, в общем-то, тоже так вырос во время войны. И он был энергетиком ПВО, войска противовоздушной обороны, вот. И он думал, что это связано с ним. А военные люди в советское время, сейчас я не знаю, это не очень интересно, мы имели все, кто соприкасался с военными этими самыми, с деятельностью воинских частей, имели группу допуска. У него была первая группа допуска, то есть, секретов от него нет. У меня была третья группа допуска, поскольку обслуживали мы установки флотские,  Черноморского флота, это был наш профиль, вот. И он думал, что это его кто-то выискивает. Я говорю:

- Прицепился этот Обласов.

Ну, я узнала, как его фамилия. И, в конце концов, говорит мне мой муж:

- Это он, наверное, из-за меня. Наверное, меня «пасут».

Вот, так вот. Но, короче говоря, все это кончилось чем? Ну, Миша, например, поступил учиться в Мурманское училище, это высшее мореходное, да. 

К.: Это Ваш сын? 

Р.: А? 

К.: Ваш сын? 

Р.: Да, да. А потом они стали собираться в этот самый, со второго курса должны были идти в Америку, на «Крузенштерне». У него возникли проблемы. В общем, он связывает это именно с этим периодом, понимаете. 

К.: Ясно. А Вас в итоге эта переписка закончилась? Вы как-то встретились или нет? 

Р.: Да, она оборвалась. Нет, она оборвалась и он потом, видимо, умер, потому что несколько писем мы получили, а никакой связи нет. Я ему отправила, по-моему, он просил, фотографии города. Я купила в киоске эти открытки, ему отправила, но они, конечно, были такие по качеству…, потом жалела, что такое взяла. А нечего было больше посылать, вот. И таким образом, связи прекратились, но, а дальше поменялась уже обстановка. А те люди, которые участвовали, такие, не ополченцы, они не военные люди, но были призваны во время войны и участвовали в обороне Севастополя. Вот, они говорили:

- Да, что там, - говорит, - пишут. Это было вот так.

Ну, а мне известны были те объекты, о которых шла речь, он там воевал, этот человек. И он говорит:

- Это было совсем не так.

Не так, как официально это подавалось. Ну, а что нужно было делать? Люди работали, выполняли свои обязанности добросовестно и все. Самое главное что? Вот качество именно такое патриотическое севастопольцев я могу отметить, это именно добросовестное отношение, понимаете. Вот этого, вот таких вот махинаций, это уже пришло с военными, которые… Жены военных, знаете, народ такой деятельный. Они всё любят обставлять, как правило (смеется). Связи всякие, шуры-муры и блат. Вот это пришло уже с теми, кто сюда понаехал, как мы говорим. А так, я бы отметила, эти все исторические моменты, Исторический бульвар, Лев Толстой, Нахимов, Тотлебен. Подземные вот все эти сооружения, вот сейчас говорят, что воюют в этом самом, в Сирии, и еще где-то, во Вьетнаме, «муравейник» – это   война под землей.  Выстраивают такой «муравейник» (смеется), ходы всевозможные, ну, в Севастополе тоже все это было, еще в ту Первую оборону. У нас же Севастополь весь изрыт всякими подземными сооружениями. Это было вызвано тем, что война с Турцией, и Россия вынуждена была… ей запретили иметь флот, и вообще военные… в середине прошлого века, позапрошлого века, вот. И было такое правильное решение. В Керчи – катакомбы, в Одессе – катакомбы, в Севастополе – тоже. Это были такие военные хитрости, которые разработали еще тех времен инженеры. И поэтому, вот насколько я понимаю, севастопольцы, Корабельная сторона – это люди, которые работали на заводах. Севморзавод был, который разорила Украина успешно. Всё привели вообще в такое состояние, что решили там устраивать комплекс «яхт-клуб». Там такие доки, там такие надежные сооружения, работающие доки. Если бы по нормальной схеме, Севастополь мог Украину вообще обеспечить. Ремонтная база и специалисты. А сейчас непонятно что. Все разорили от великого ума. 

К.: Ну, вы верите, что все-таки в будущем у Севастополя все образуется, судьба будет…? 

Р.: Вы знаете, севастопольцы… их надо немножко раскачать. Они раскачаются. Ну, что вот сейчас Меняйло, «специалист великий». Посмотрите, ЖКХ, столько… такая инфраструктура! Это требует же специальных знаний, обслуживание, и смотрите, что делается, спекуляции сплошные. Привлекаются люди, которые не способны заниматься этими вещами. 

К.: Ну, это уже такой современный период. 

Р.: Это нужно пройти. Все возродится, я думаю, да. 

К.: Ну, спасибо Вам большое за Ваши воспоминания! 

Р.: Женя, Вы меня извините, потому что я так… я не готова (смеется) оформить художественно. 

К.: Все отлично, все отлично!